Как познакомились и сошлись обломов ильинская

Ответы@kudwisznnalout.tk: Как познакомились Обломов и Ольга?

сердито сказал Обломов и вышиб из рук Захара щетку, а Захар сам уже уронил . Штольц познакомил Обломова с Ольгой и ее теткой. Рома Ивана Александровича Гончарова "Обломов". у него явится позыв познакомиться с ним, он ищет, просит книги, и если принесут Я очень рад , ее прекрасно поет Ольга Ильинская. Я познакомлю тебя Тарантьев и Иван Матвеевич на другой день ильина дня опять сошлись вечером в заведении. Ты любишь эту арию? Я очень рад: ее прекрасно поет Ольга Ильинская. Я познакомлю тебя — вот голос, вот пение! .. Штольц познакомил Обломова с Ольгой и ее теткой. Когда Штольц .. Как свободно сошлись! Обломов был.

Обломов задумался над словами: После мучительной думы он схватил перо, вытащил из угла книгу и в один час хотел прочесть, написать и передумать все, чего не прочел, не написал и не передумал в десять лет. Что ему делать теперь? Идти вперед или остаться? Этот обломовский вопрос был для него глубже гамлетовского. Какой первый шаг сделать к тому? Не знаю, не могу Да и Штольц тут, под боком; он сейчас скажет.

А что он скажет? В то же время читать газеты, книги, беспокоиться о том, зачем англичане послали корабль на Восток Это значит идти вперед И так всю жизнь! Прощай, поэтический идеал жизни! Это какая-то кузница, не жизнь; тут вечно пламя, трескотня, жар, шум Не лучше ли остаться? Остаться — значит надевать рубашку наизнанку, слушать прыганье Захаровых ног с лежанки, обедать с Тарантьевым, меньше думать обо всем, не дочитать до конца путешествия в Африку, состареться мирно на квартире у кумы Тарантьева Чрез две недели Штольц уже уехал в Англию, взяв с Обломова слово приехать прямо в Париж.

У Ильи Ильича уже и паспорт был готов, он даже заказал себе дорожное пальто, купил фуражку. Вот как подвинулись дела. Уже Захар глубокомысленно доказывал, что довольно заказать и одну пару сапог, а под другую подкинуть подметки. Обломов купил одеяло, шерстяную фуфайку, дорожный несессер, хотел — мешок для провизии, но десять человек сказали, что за границей провизии не возят.

Любовь - трудная школа жизни

Захар метался по мастеровым, по лавкам, весь в поту, и хоть много гривен и пятаков положил себе в карман от сдач по лавкам, но проклял и Андрея Ивановича, и всех, кто выдумал путешествия. Где девке сапоги стащить? И как она станет чулки натягивать на голые ноги барину?. Он даже усмехнулся, так что бакенбарды поднялись в сторону, и покачал головой. Обломов не поленился, написал, что взять с собой и что оставить дома. Мебель и прочие вещи поручено Тарантьеву отвезти на квартиру к куме, на Выборгскую сторону, запереть их в трех комнатах и хранить до возвращения из-за границы.

Уже знакомые Обломова, иные с недоверчивостью, другие со смехом, а третьи с каким-то испугом, говорили: Накануне отъезда у него ночью раздулась губа. Вот уж август, Штольц давно в Париже, пишет к нему неистовые письма, но ответа не получает. Вероятно, чернила засохли в чернильнице и бумаги нет? Или, может быть, оттого, что в обломовском стиле часто сталкиваются который и что, или, наконец, Илья Ильич в грозном клике: Нет, у него чернильница полна чернил, на столе лежат письма, бумага, даже гербовая, притом исписанная его рукой.

Встает он в семь часов, читает, носит куда-то книги. На лице ни сна, ни усталости, ни скуки. На нем появились даже краски, в глазах блеск, что-то вроде отваги или, по крайней мере, самоуверенности.

Халата не видать на нем: Тарантьев увез его с собой к куме с прочими вещами. Обломов сидит с книгой или пишет в домашнем пальто; на шее надета легкая косынка; воротнички рубашки выпущены на галстук и блестят, как снег.

Выходит он в сюртуке, прекрасно сшитом, в щегольской шляпе Вот он сидит у окна своей дачи он живет на даче, в нескольких верстах от городаподле него лежит букет цветов. Он что-то проворно дописывает, а сам беспрестанно поглядывает через кусты, на дорожку, и опять спешит писать.

Вдруг по дорожке захрустел песок под легкими шагами; Обломов бросил перо, схватил букет и подбежал к окну. Захар вышел из-за какого-то угла, поглядел ему вслед, запер комнату и пошел в кухню. Захар все такой же: Штольц познакомил Обломова с Ольгой и ее теткой. Когда Штольц привел Обломова в дом к Ольгиной тетке в первый раз, там были гости. Обломову было тяжело и, по обыкновению, неловко.

Как я отвык от всего! Она очень обрадовалась Штольцу; хотя глаза ее не зажглись блеском, щеки не запылали румянцем, но по всему лицу разлился ровный, покойный свет и явилась улыбка. Она называла его другом, любила за то, что он всегда смешил ее и не давал скучать, но немного и боялась, потому что чувствовала себя слишком ребенком перед. Когда у ней рождался в уме вопрос, недоумение, она не вдруг решалась поверить ему: Штольц тоже любовался ею бескорыстно, как чудесным созданием, с благоухающею свежестью ума и чувств.

Она была в глазах его только прелестный, подающий большие надежды ребенок. Штольц, однако ж, говорил с ней охотнее и чаще, нежели с другими женщинами, потому что она хотя бессознательно, но шла простым, природным путем жизни и по счастливой натуре, по здравому, не перехитренному воспитанию не уклонялась от естественного проявления мысли, чувства, воли, даже до малейшего, едва заметного движения глаз, губ, руки. Как бы то ни было, но в редкой девице встретишь такую простоту и естественную свободу взгляда, слова, поступка.

У ней никогда не прочтешь в глазах: Взгляну туда и испугаюсь, слегка вскрикну, сейчас подбегут ко. Сяду у фортепьяно и выставлю чуть-чуть кончик ноги Зато ее и ценил почти один Штольц, зато не одну мазурку просидела она одна, не скрывая скуки; зато, глядя на нее, самые любезные из молодых людей были неразговорчивы, не зная, что и как сказать ей Одни считали ее простой, недальней, неглубокой, потому что не сыпались с языка ее ни мудрые сентенции о жизни, о любви, ни быстрые, неожиданные и смелые реплики, ни вычитанные или подслушанные суждения о музыке и литературе: Один Штольц говорил с ней без умолка и смешил.

Любила она музыку, но пела чаще втихомолку, или Штольцу, или какой-нибудь пансионной подруге; а пела она, по словам Штольца, как ни одна певица не поет.

Только что Штольц уселся подле нее, как в комнате раздался ее смех, который был так звучен, так искренен и заразителен, что, кто ни послушает этого смеха, непременно засмеется сам, не зная о причине. Но не все смешил ее Штольц: Он уже хотел уйти, но тетка Ольги подозвала его к столу и посадила подле себя, под перекрестный огонь взглядов всех собеседников. Он боязливо обернулся к Штольцу, — его уже не было, взглянул на Ольгу и встретил устремленный на него все тот же любопытный взгляд.

Он даже отер лицо платком, думая, не выпачкан ли у него нос, трогал себя за галстук, не развязался ли: Но человек подал ему чашку чаю и поднос с кренделями. Он хотел подавить в себе смущение, быть развязным и в этой развязности захватил такую кучу сухарей, бисквитов, кренделей, что сидевшая с ним рядом девочка засмеялась.

Другие поглядывали на кучу с любопытством. У него отлегло от сердца. А девочка навострила на него глаза, ожидая, что он сделает с сухарями. Оставались только два сухаря; он вздохнул свободно и решился взглянуть туда, куда пошла Ольга Она стоит у бюста, опершись на пьедестал, и следит за.

Она ушла из своего угла, кажется, затем, чтоб свободнее смотреть на него: За ужином она сидела на другом конце стола, говорила, ела и, казалось, вовсе не занималась. Но едва только Обломов боязливо оборачивался в ее сторону, с надеждой, авось она не смотрит, как встречал ее взгляд, исполненный любопытства, но вместе такой добрый Обломов после ужина торопливо стал прощаться с теткой: Илья Ильич поклонился и, не поднимая глаз, прошел всю залу.

Вот сейчас за роялем ширмы и дверь. Он взглянул — за роялем сидела Ольга и смотрела на него с большим любопытством. Ему показалось, что она улыбалась. С этой минуты настойчивый взгляд Ольги не выходил из головы Обломова. Напрасно он во весь рост лег на спину, напрасно брал самые ленивые и покойные позы — не спится, да и. И халат показался ему противен, и Захар глуп и невыносим, и пыль с паутиной нестерпима. Он велел вынести вон несколько дрянных картин, которые навязал ему какой-то покровитель бедных артистов; сам поправил штору, которая давно не поднималась, позвал Анисью и велел протереть окна, смахнуть паутину, а потом лег на бок и продумал с час — об Ольге.

Он сначала пристально занялся ее наружностью, все рисовал в памяти ее портрет. Ольга в строгом смысле не была красавица, то есть не было ни белизны в ней, ни яркого колорита щек и губ, и глаза не горели лучами внутреннего огня; ни кораллов на губах, ни жемчугу во рту не было, ни миньятюрных рук, как у пятилетнего ребенка, с пальцами в виде винограда. Но если б ее обратить в статую, она была бы статуя грации и гармонии. Несколько высокому росту строго отвечала величина головы, величине головы — овал и размеры лица; все это, в свою очередь, гармонировало с плечами, плечи — с станом Кто ни встречал ее, даже рассеянный, и тот на мгновение останавливался перед этим так строго и обдуманно, артистически созданным существом.

Нос образовал чуть заметно выпуклую, грациозную линию; губы тонкие и большею частию сжатые: То же присутствие говорящей мысли светилось в зорком, всегда бодром, ничего не пропускающем взгляде темных, серо-голубых глаз. Брови придавали особенную красоту глазам: Ходила Ольга с наклоненной немного вперед головой, так стройно, благородно покоившейся на тонкой, гордой шее; двигалась всем телом ровно, шагая легко, почти неуловимо Проходили дни за днями: В одно прекрасное утро Тарантьев перевез весь его дом к своей куме, в переулок, на Выборгскую сторону, и Обломов дня три провел, как давно не проводил: Вдруг оказалось, что против их дачи есть одна свободная.

Обломов нанял ее заочно и живет. Он с Ольгой с утра до вечера; он читает с ней, посылает цветы, гуляет по озеру, по горам Чего не бывает на свете! Как же это могло случиться? Когда они обедали со Штольцем у ее тетки, Обломов во время обеда испытывал ту же пытку, что и накануне, жевал под ее взглядом, говорил, зная, чувствуя, что над ним, как солнце, стоит этот взгляд, жжет его, тревожит, шевелит нервы, кровь. Едва-едва на балконе, за сигарой, за дымом, удалось ему на мгновение скрыться от этого безмолвного, настойчивого взгляда.

На смех, что ли, я дался ей? На другого ни на кого не смотрит так: Я посмирнее, так вот она Я заговорю с ней! Вдруг она явилась перед ним на пороге балкона; он подал ей стул, и она села подле. У меня есть занятия. У него недостало духа солгать покойно. Ему стало вместе и досадно, что она так легко, почти молча, выманила у него сознание в лени.

Боюсь, что ли, я ее? Мужчина ленив — я этого не понимаю. Она смотрела на него так пристально. Он зорко поглядел на нее: Он покраснел, догадываясь, не без основания, что ей было известно не только о том, что он читает, но и как читает. В это время подошел Штольц. Вот я сказал Ольге Сергеевне, что ты страстно любишь музыку, просил спеть что-нибудь Я рекомендую его как порядочного человека, а он спешит разочаровать на свой счет! Иногда я с удовольствием слушаю сиплую шарманку, какой-нибудь мотив, который заронился мне в память, в другой раз уйду на половине оперы, там Мейербер зашевелит меня; даже песня с барки; смотря по настроению!

Иногда и от Моцарта[ 19 ] уши зажмешь Обломов никак не ожидал этого и потерялся. Да разве это нужно? Между тем наступил вечер. Засветили лампу, которая, как луна, сквозила в трельяже с плющом. Сумрак скрыл очертания лица и фигуры Ольги и набросил на нее как будто флёровое[ 20 ] покрывало; лицо было в тени: Она пела много арий и романсов, по указанию Штольца; в одних выражалось страдание с неясным предчувствием счастья, в других радость, но в звуках этих таился уже зародыш грусти.

От слов, от звуков, от этого чистого, сильного девического голоса билось сердце, дрожали нервы, глаза искрились и заплывали слезами.

В один и тот же момент хотелось умереть, не пробуждаться от звуков, и сейчас же опять сердце жаждало жизни Обломов вспыхивал, изнемогал, с трудом сдерживал слезы, и еще труднее было душить ему радостный, готовый вырваться из души крик.

Давно не чувствовал он такой бодрости, такой силы, которая, казалось, вся поднялась со дна души, готовая на подвиг. Он в эту минуту уехал бы даже за границу, если б ему оставалось только сесть и поехать. В заключение она запела Casta Diva: Он вдруг схватил было Ольгу за руку и тотчас же оставил и сильно смутился. Он с упреком взглянул на. Обломов с упреком взглянул на Штольца. Штольц взял руку Ольги Обломов тоже собрался, но Штольц и Ольга удержали.

Любовь - трудная школа жизни

Он не спал всю ночь: Через три дня он опять был там и вечером, когда прочие гости уселись за карты, очутился у рояля, вдвоем с Ольгой. У тетки разболелась голова; она сидела в кабинете и нюхала спирт. Я хочу, чтоб вам не было скучно, чтоб вы были здесь как дома, чтоб вам было ловко, свободно, легко и чтоб вы не уехали Любопытство в ее глазах удвоилось. Он стал только добр и ласков.

Вы друг Андрея Иваныча, а он друг мне, следовательно Он и это сказал вам? Простите, не буду, не буду, и глядеть постараюсь на вас иначе Она сделала лукаво-серьезную мину. Он глядел прямо в ее серо-голубые, ласковые. Он в самом деле смотрел на нее как будто не глазами, а мыслью, всей своей волей, как магнетизер, но смотрел невольно, не имея силы не смотреть.

Бывают же такие на свете! Улыбку можно читать, как книгу; за улыбкой эти зубы и вся голова У сердца, вот здесь, начинает будто кипеть и биться Тут я чувствую что-то лишнее, чего, кажется, не было Боже мой, какое счастье смотреть на нее! У него вихрем неслись эти мысли, и он все смотрел на нее, как смотрят в бесконечную даль, в бездонную пропасть, с самозабвением, с негой. Он не слышал. Он в самом деле все глядел и не слыхал ее слов и молча поверял, что в нем делается; дотронулся до головы — там тоже что-то волнуется, несется с быстротой.

Он не успевает ловить мыслей: И вы, верно, хотите добыть что-нибудь из моей души Он очнулся от этого намека на его неконченый план. Недаром говорят, что женщинам верить нельзя: Она не дала усилиться впечатлению, тихо взяла у него шляпу и сама села на стул. Но, ей-богу, это не насмешка! Андрей Иваныч говорит, что это почти единственный двигатель, который управляет волей. Вот у вас, должно быть, нет его, оттого вы всё Обломов глядел на нее молча; она ответила ему простым, молчаливым взглядом.

А их не бранит, и я, кажется, за это еще больше люблю. Про него давно говорят мне много хорошего, а вы не хотели даже слушать меня, вас почти насильно заставили. И если б вы после этого ушли, не сказав мне ни слова, если б на лице у вас я не заметила ничего Это тоже самолюбие, только фальшивое.

Лучше бы они постыдились иногда своего ума: Даже Андрей Иваныч, и тот стыдлив сердцем. Я это ему говорила, и он согласился со. Она улыбкой подтвердила значение слова. Что скажешь, слушая в первый раз? Трудно быть умным и искренним в одно время, особенно в чувстве, под влиянием такого впечатления, как тогда Не просите меня петь, я не спою уж больше так Постойте, еще одно спою Боже мой, что слышалось в этом пении! Надежды, неясная боязнь гроз, самые грозы, порывы счастия — все звучало, не в песне, а в ее голосе.

Долго пела она, по временам оглядываясь к нему, детски спрашивая: Щеки и уши рдели у нее от волнения; иногда на свежем лице ее вдруг сверкала игра сердечных молний, вспыхивал луч такой зрелой страсти, как будто она сердцем переживала далекую будущую пору жизни, и вдруг опять потухал этот мгновенный луч, опять голос звучал свежо и серебристо.

И в Обломове играла такая же жизнь; ему казалось, что он живет и чувствует все это — не час, не два, а целые годы Оба они, снаружи неподвижные, разрывались внутренним огнем, дрожали одинаким трепетом; в глазах стояли слезы, вызванные одинаким настроением. Все это симптомы тех страстей, которые должны, по-видимому, заиграть некогда в ее молодой душе, теперь еще подвластной только временным, летучим намекам и вспышкам спящих сил жизни.

Она кончила долгим певучим аккордом, и голос ее пропал в. Она вдруг остановилась, положила руки на колени и, сама растроганная, взволнованная, поглядела на Обломова: У него на лице сияла заря пробужденного, со дна души восставшего счастья; наполненный слезами взгляд устремлен был на.

Теперь уж она, как он, так же невольно взяла его за руку. Но она знала, отчего у него такое лицо, и внутренне скромно торжествовала, любуясь этим выражением своей силы. Как глубоко вы чувствуете музыку!.

Она мгновенно оставила его руку и изменилась в лице. Ее взгляд встретился с его взглядом, устремленным на нее: Ольга поняла, что у него слово вырвалось, что он не властен в нем и что оно — истина.

Он опомнился, взял шляпу и, не оглядываясь, выбежал из комнаты. Она уже не провожала его любопытным взглядом, она долго, не шевелясь, стояла у фортепьяно, как статуя, и упорно глядела вниз; только усиленно поднималась и опускалась грудь VI Обломову, среди ленивого лежанья в ленивых позах, среди тупой дремоты и среди вдохновенных порывов, на первом плане всегда грезилась женщина как жена и иногда — как любовница.

В мечтах пред ним носился образ высокой, стройной женщины, с покойно сложенными на груди руками, с тихим, но гордым взглядом, небрежно сидящей среди плющей в боскете,[ 21 ] легко ступающей по ковру, по песку аллеи, с колеблющейся талией, с грациозно положенной на плечи головой, с задумчивым выражением — как идеал, как воплощение целой жизни, исполненной неги и торжественного покоя, как сам покой. Снилась она ему сначала вся в цветах, у алтаря, с длинным покрывалом, потом у изголовья супружеского ложа, с стыдливо опущенными глазами, наконец — матерью, среди группы детей.

Грезилась ему на губах ее улыбка, не страстная, глаза, не влажные от желаний, а улыбка, симпатичная к нему, к мужу, и снисходительная ко всем другим; взгляд, благосклонный только к нему и стыдливый, даже строгий, к другим. Он никогда не хотел видеть трепета в ней, слышать горячей мечты, внезапных слез, томления, изнеможения и потом бешеного перехода к радости. Не надо ни луны, ни грусти. Она не должна внезапно бледнеть, падать в обморок, испытывать потрясающие взрывы А подле гордо-стыдливой, покойной подруги спит беззаботно человек.

Он засыпает с уверенностью, проснувшись, встретить тот же кроткий, симпатичный взгляд. И чрез двадцать, тридцать лет на свой теплый взгляд он встретил бы в глазах ее тот же кроткий, тихо мерцающий луч симпатии. И так до гробовой доски! Ведь это норма любви, и чуть что отступает от нее, изменяется, охлаждается — мы страдаем: За решением ее ведь уже нет ни измен, ни охлаждений, а вечно ровное биение покойно-счастливого сердца, следовательно, вечно наполненная жизнь, вечный сок жизни, вечное нравственное здоровье.

Есть примеры такого блага, но редкие: Родиться, говорят, надо для. А Бог знает, не воспитаться ли, не идти ли к этому сознательно?.

  • Обломов (Гончаров)/Часть 2/Глава 5
  • Штольц и Ольга
  • Обломов — Гончаров И.А.

Хорошо, если б и страсти так кончались, а то после них остаются: Воспоминания — один только стыд и рвание волос. Наконец, если и постигнет такое несчастие — страсть, так это все равно, как случается попасть на избитую, гористую, несносную дорогу, по которой и лошади падают, и седок изнемогает, а уж родное село в виду: Да, страсть надо ограничить, задушить и утопить в женитьбе Он с ужасом побежал бы от женщины, если она вдруг прожжет его глазами или сама застонет, упадет к нему на плечо с закрытыми глазами, потом очнется и обовьет руками шею до удушья Это фейерверк, взрыв бочонка с порохом; а потом что?

Оглушение, ослепление и опаленные волосы!

Штольц и Ольга в романе Гончарова "Обломов"

Но посмотрим, что за женщина Ольга! Долго после того, как у него вырвалось признание, не видались они наедине. Он прятался, как школьник, лишь только завидит Ольгу. Она переменилась с ним, но не бегала, не была холодна, а стала только задумчивее. Ей, казалось, было жаль, что случилось что-то такое, что помешало ей мучить Обломова устремленным на него любопытным взглядом и добродушно уязвлять его насмешками над лежаньем, над ленью, над его неловкостью В ней разыгрывался комизм, но это был комизм матери, которая не может не улыбнуться, глядя на смешной наряд сына.

Обломов задумался над словами: После мучительной думы он схватил перо, вытащил из угла книгу и в один час хотел прочесть, написать и передумать все, чего не прочел, не написал и не передумал в десять лет. Что ему делать теперь? Идти вперед или остаться? Этот обломовский вопрос был для него глубже гамлетовского. Какой первый шаг сделать к тому?

Не знаю, не могу… нет… лукавлю, знаю и… Да и Штольц тут, под боком; он сейчас скажет. А что он скажет? Это значит идти вперед… И так всю жизнь! Прощай, поэтический идеал жизни!

Это какая-то кузница, не жизнь; тут вечно пламя, трескотня, жар, шум… когда же пожить? Не лучше ли остаться? Через две недели Штольц уже уехал в Англию, взяв с Обломова слово приехать прямо в Париж. У Илья Ильича уже и паспорт был готов, он даже заказал себе дорожное пальто, купил фуражку.

Вот как подвинулись дела. Уже Захар глубокомысленно доказывал, что довольно заказать и одну пару сапог, а под другую подкинуть подметки. Захар метался по мастеровым, по лавкам, весь в поту, и хоть много гривен и пятаков положил себе в карман от сдач по лавкам, но проклял и Андрея Ивановича и всех, кто выдумал путешествия. Где девке сапоги стащить?

И как она станет чулки натягивать на голые ноги барину?. Он даже усмехнулся, так что бакенбарды поднялись в сторону, и покачал головой. Обломов не поленился, написал, что взять с собой и что оставить дома. Мебель и прочие вещи поручено Тарантьеву отвезти на квартиру к куме, на Выборгскую сторону, запереть их в трех комнатах и хранить до возвращения из-за границы.

Уже знакомые Обломова, иные с недоверчивостью, другие со смехом, а третьи с каким-то испугом, говорили: Накануне отъезда у него ночью раздулась губа. Вот уж август, Штольц давно в Париже, пишет к нему неистовые письма, но ответа не получает. Вероятно, чернила засохли в чернильнице и бумаги нет? Или, может быть, оттого, что в обломовском стиле часто сталкиваются который и что, или, наконец, Илья Ильич в грозном клике: Нет, у него чернильница полна чернил, на столе лежат письма, бумага, даже гербовая, притом исписанная его рукой.

Встает он в семь часов, читает, носит куда-то книги. На лице ни сна, ни усталости, ни скуки. На нем появились даже краски, в глазах блеск, что-то вроде отваги или по крайней мере самоуверенности.

Халата не видать на нем: Тарантьев увез его с собой к куме с прочими вещами. Обломов сидит с книгой или пишет в домашнем пальто; на шее надета легкая косынка; воротнички рубашки выпущены на галстук и блестят, как снег.

Выходит он в сюртуке, прекрасно сшитом, в щегольской шляпе… Он весел, напевает… Отчего же это?. Вот он сидит у окна своей дачи он живет на даче, в нескольких верстах от городаподле него лежит букет цветов.

Он что-то проворно дописывает, а сам беспрестанно поглядывает через кусты, на дорожку, и опять спешит писать. Вдруг по дорожке захрустел песок под легкими шагами; Обломов бросил перо, схватил букет и подбежал к окну.

Захар все такой же: Штольц познакомил Обломова с Ольгой и ее теткой. Когда Штольц привел Обломова в дом к Ольгиной тетке в первый раз, там были гости. Обломову было тяжело и, по обыкновению, неловко. Как я отвык от всего!. Она очень обрадовалась Штольцу; хотя глаза ее не зажглись блеском, щеки не запылали румянцем, но по всему лицу разлился ровный, покойный свет и явилась улыбка. Она называла его другом, любила за то, что он всегда смешил ее и не давал скучать, но немного и боялась, потому что чувствовала себя слишком ребенком перед.

Когда у ней рождался в уме вопрос, недоумение, она не вдруг решалась поверить ему: Штольц тоже любовался ею бескорыстно, как чудесным созданием, с благоухающею свежестью ума и чувств. Она была в глазах его только прелестный, подающий большие надежды ребенок.

Штольц, однакож, говорил с ней охотнее и чаще, нежели с другими женщинами, потому что она, хотя бессознательно, но шла простым, природным путем жизни и по счастливой натуре, по здравому, не перехитренному воспитанию не уклонялась от естественного проявления мысли, чувства, воли, даже до малейшего, едва заметного движения глаз, губ, руки. Как бы то ни было, но в редкой девице встретишь такую простоту и естественную свободу взгляда, слова, поступка.

У ней никогда не прочтешь в глазах: Взгляну туда и испугаюсь, слегка вскрикну, сейчас подбегут ко. Зато ее и ценил почти один Штольц, зато не одну мазурку просидела она одна, не скрывая скуки; зато, глядя на нее, самые любезные из молодых людей были неразговорчивы, не зная, что и как сказать ей… Одни считали ее простой, недальней, неглубокой, потому что не сыпались с языка ее ни мудрые сентенции о жизни, о любви, ни быстрые, неожиданные и смелые реплики, ни вычитанные или подслушанные суждения о музыке и литературе: Один Штольц говорил с ней без умолка и смешил.

Любила она музыку, но пела чаще втихомолку, или Штольцу, или какой-нибудь пансионной подруге; а пела она, по словам Штольца, как ни одна певица не поет. Только что Штольц уселся подле нее, как в комнате раздался ее смех, который был так звучен, так искренен и заразителен, что кто ни послушает этого смеха, непременно засмеется сам, не зная о причине.

Но не все смешил ее Штольц: Он уже хотел уйти, но тетка Ольги подозвала его к столу и посадила подле себя, под перекрестный огонь взглядов всех собеседников. Он даже отер лицо платком, думая, не выпачкан ли у него нос, трогал себя за галстук, не развязался ли: Но человек подал ему чашку чаю и поднос с кренделями.

Он хотел подавить в себе смущение, быть развязным и в этой развязности захватил такую кучу сухарей, бисквитов, кренделей, что сидевшая с ним рядом девочка засмеялась. Другие поглядывали на кучу с любопытством. У него отлегло от сердца. А девочка навострила на него глаза, ожидая, что он сделает с сухарями. Оставались только два сухаря; он вздохнул свободно и решился взглянуть туда, куда пошла Ольга… Боже! Она стоит у бюста, опершись на пьедестал, и следит за. Она ушла из своего угла, кажется, затем, чтоб свободнее смотреть на него: За ужином она сидела на другом конце стола, говорила, ела и, казалось, вовсе не занималась.

Но едва только Обломов боязливо оборачивался в ее сторону, с надеждой, авось она не смотрит, как встречал ее взгляд, исполненный любопытства, но вместе такой добрый… Обломов после ужина торопливо стал прощаться с теткой: Илья Ильич поклонился и, не поднимая глаз, прошел всю залу. Вот сейчас за роялем ширмы и дверь. Ему показалось, что она улыбалась. С этой минуты настойчивый взгляд Ольги не выходил из головы Обломова.

Несколько дней из жизни И.И. Обломова. Серия 2

И халат показался ему противен, и Захар глуп и невыносим, и пыль с паутиной нестерпима. Он сначала пристально занялся ее наружностью, все рисовал в памяти ее портрет.

Ольга в строгом смысле не была красавица, то есть не было ни белизны в ней, ни яркого колорита щек и губ, и глаза не горели лучами внутреннего огня; ни кораллов на губах, ни жемчугу во рту не было, ни миньятюрных рук, как у пятилетнего ребенка, с пальцами в виде винограда. Но если б ее обратить в статую, она была бы статуя грации и гармонии.

Нос образовал чуть заметно выпуклую, грациозную линию; губы тонкие и большею частию сжатые: То же присутствие говорящей мысли светилось в зорком, всегда бодром, ничего не пропускающем взгляде темных, серо-голубых глаз. Брови придавали особенную красоту глазам: Проходили дни за днями: В одно прекрасное утро Тарантьев перевез весь его дом к своей куме, в переулок, на Выборгскую сторону, и Обломов дня три провел, как давно не проводил: